Из очерка к восьмидесятилетию Архиепископа Иоанна Шаховского.(1982 год)
Родился архиепископ Иоанн 5 сентября 1902 года в Москве, в доме, исстари принадлежавшем князьям Шаховским.
Хорошо известна атмосфера дворянских аристократических семейств того времени. Мы все знали эти семьи по романам Льва Николаевича Толстого, Ивана Сергеевича Тургенева, Ивана Александровича Гончарова.
Родители Преосвященного были, однако, своеобразными людьми. Его отец в своем имении в Тульской губернии пахал вместе с крестьянами землю, носил так же, как его знаменитый земляк, рубаху, подпоясанную ремешком. Был человеком религиозным, постоянно посещал храм и пользовался любовью и уважением крестьян. Оригинальной личностью была и княгиня. Внучка прославленного итальянского архитектора Росси, поселившегося в России в XIX веке, она унаследовала от своего знаменитого предка итальянские черные глаза, живой, веселый, общительный характер, яркие, незаурядные способности. Все эти качества она передала своим детям.
Каково было детство молодого князя? Раннее детство он провел в деревне, – не отсюда ли любовь к простому русскому народу, общедоступность, простота, которые так свойственны Преосвященному.
Вероятно, тогда же он в своем семействе изучил в совершенстве французский язык и усвоил тонкие, аристократические манеры.
Затем отрочество. Его привозят на берега Невы, в Петербург. Он становится лицеистом, учеником Александровского Лицея. Того самого Лицея, который давно уже не существует, но который известен в России любому человеку: от школьника до академика, от министра до колхозника, от самого ярого оппозиционера до коммуниста, от лагерника до Патриарха Московского и всея Руси.
Этот лицей прославлен его учеником Александром Сергеевичем Пушкиным, воспевшим его в звонких стихах. Лицей Дельвига и Горчакова, а впоследствии и Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина. В это время Александровский лицей уже не находился в Царском Селе. Он переехал в Петербург, на Каменноостровский. Но дух Пушкина реял в его стенах, там преподавали лучшие педагоги России, и он по традиции выпускал дипломатов, из которых многие становились крупными государственными деятелями и учеными.
Но молодому князю Димитрию Алексеевичу Шаховскому выпал на долю иной жребий. 1917 год перевернул все вверх дном. Князь едет к себе в деревню, в Тульскую губернию. И здесь все вверх дном. Бунт, мятежи. Княгиню с сыном увозят в тюрьму, заложницей остается одиннадцатилетняя сестра княжна Зина. А у княгини с сыном с этого времени начинается бурный период в их биографии. Их сажали и освобождали, и опять сажали. Мальчику Димитрию в это время пришлось испытать столько, сколько ни одному из его предков после времени татарского ига. И отрок-князь проявляет в это время незаурядные способности: достаточно сказать, что в 17 лет ему пришлось побывать в логове зверя, у Дзержинского и у Менжинского, хлопотать за родную мать, которая в это время была в Бутырках и, конечно, каждую минуту ожидала расстрела. И совершилось чудо: княгиню освободили.
И вот, семья Шаховских скитается, и попадают они на юг, в расположение белых. Молодой князь не был трусом: он не остался в стороне, когда лилась кровь, он тоже воевал рядом со своими собратьями за то, что считал благом и счастьем для России.
Но кончилась война. Эмиграция.
Мы изложили те события, которые пережил князь в эти годы. Каков был в это время его внутренний, духовный мир? Владыка не любит об этом говорить. Но мы можем понимать, что религиозность, свойственная ему в детстве, усилилась под влиянием пережитого. Да и как могло быть иначе, когда юность князя Димитрия – это сплошное чудо. Спасение от тульских бунтовщиков, которые поднимали бар на вилы, убивали их всюду и везде. Спасение матери от руки приспешников Дзержинского, которые не знали пощады нигде и ни к кому.
И вот эмиграция. Снова плавание в бурном море. Снова езда в неведомое, неизвестное.
Молодой князь с детства отличается выдающимися способностями. Вероятно, уже на школьной скамье он писал стихи (пушкинские традиции были живы в Александровском Лицее). Он идет в литературу он основывает журнал «Благонамеренный». Он вступает в переписку с Мариной Цветаевой, знакомится с Буниным и с Зайцевым. Несомненные способности, многогранные, литературные и административные, в сочетании с княжеским титулом, сулят ему блестящие успехи- он может стать одной из ведущих фигур в литературном мире эмиграции.
Но другая цель овладевает молодым князем. Неожиданно для всех он едет на Афон. Все, в том числе его родная сестра, изумлены. Он сообщает матери и сестре о своем желании принять монашество. И вот через год возвращается бывший князь Димитрий – ныне смиренный инок Иоанн.
Я не смею много говорить на эту тему. Лишь кратко замечу, что, по моим наблюдениям, Владыка остался на всю жизнь прежде всего смиренным иноком. Ежедневно он остается наедине с собой в своей келье: до 12 часов никто не смеет к нему входить.
В тишине он исполняет свое монашеское правило. Всегда он носит при себе простые монашеские четки. И иногда среди разговора он начинает их перебирать. И лицо его в это время меняется, становится сосредоточенным, и глаза светлеют, и лицо становится одухотворенным… Здесь я умолкаю. Не нам говорить об этом…
Но если монашеское уединенное делание для нас тайна, то его пастырская деятельность у всех на виду. Она многогранна и многовидна. Она протекала и на Балканах, и в Берлине, и почти во всех городах Европы. А затем после войны она перешла за океан.
Что можно сказать на эту тему?
Деятельность Владыки протекала за рубежом России, но кое-что долетело и к нам.
И тут мне вспоминается разговор в Ульяновске (Симбирске), в саду того помещения, где находилась эвакуированная из Москвы Патриархия. 16 июля 1943 года один старый, мудрый и уже совершенно глухой человек мне сказал: «Вот теперь за границей появился новый князь-инок, иеромонах Иоанн Шаховской. Появляются молодые монахи, проповедники, священники». И замолчал, глубоко задумавшись, и стал перебирать четки. Читателю будет интересно узнать имя моего высокого собеседника Это был Патриарший Местоблюститель митрополит Сергий, через полтора месяца после этого разговора избранный Патриархом Московским и всея Руси И помимо этого, один из самых замечательных русских богословов, каких имела православная церковь в XX веке.
Отец Иоанн, иеромонах, а потом архимандрит, действительно был на высоте своего служения. Он был в Берлине в самую страшную эпоху, когда там господствовал Гитлер (был настоятелем Свято-Владимировского храма в Берлине (1932-1945)), когда Россию там ненавидели, когда русских пленников держали в лагерях, морили голодом, а вольноотпущенники (те, которых заставили работать на заводах) обязаны были носить на одежде нашитые звезды – знак отвержения и проклятия.
И вот, как-то приходят в день Рождества Христова в православную церковь люди с нашитыми на одежде звездами. И архимандрит Иоанн с амвона провозглашает «Вам нашили звезды, вас называют Ostarbeiter’bi – восточные рабочие. Но звезда сияла над Вифлеемом, но Восток – имя Господа «Се Дева зача во чреве и роди Сына Эммануила, яко Восток – имя Ему». И те, кто хотел вас унизить, вас возвысили, дали вам имя Родившегося в Вифлееме».
Надо знать нацистские порядки, чтобы оценить всю смелость такого заявления. И это характерно для Владыки: всех всегда он ободрял, всем помогал, всю свою любовь отдавал людям. И русским военнопленным во время войны, и так называемым «перемещенным лицам». И своим собратьям – русским скитальцам – представителям первой эмиграции.
И покойный владыка Александр Семенов-Тань-Шанский мне рассказывал незадолго перед смертью, что он вступил на путь иночества и священства исключительно под влиянием архимандрита Иоанна Шаховского, который приехал в гости к его брату в их имение в Бретани.
Но Архиепископ не только духовное лицо, проповедник. Он писатель, и писатель известный. Его книги читают и эмигранты, попадают они и в Россию. Владыка всегда выбирает очень актуальные темы. Такова его книга о Льве Николаевиче Толстом. Таковы его книги, появившиеся за последнее время, в которых Владыка откликается на все актуальные вопросы нашего времени. При этом надо отметить одну характерную черту Владыки Иоанна: он никогда не опускается до вульгарной полемики, с личными выпадами, с грубостями в адрес идейных противников. Он всегда сохраняет корректный, доброжелательный тон.
Владыка, разумеется, всегда пишет как православный епископ. Его православие органично: оно пропитывает все его мысли и чувства.
И наряду с этим, широта: он может всегда понять противника, и, чувствуется, его уважает и питает к нему христианские чувства. Таковы же его воспоминания. Никакого пристрастия, никаких опрометчивых суждений.
Примечание:
С 1946 г. жил в США. Посвящен в епископа Бруклинского в 1947 г.
Епископ Сан-Францисский и Западно-Американский (1950).
Архиепископ (1961).
С 1979 г. на покое. Печатался также под псевдонимом Странник.
Умер 30 мая 1989 г. в Санта-Барбаре, похоронен на сербском кладбище.
Некоторые стихотворения архиепископа Иоанна.
СТРАННИК
О Боже сил и вечной славы!
Мой дух угасший оживи,
Чтоб я сказал врагам лукавым
Заветы мира и любви!
Да будут все мои страданья
Угодной жертвой пред Тобой:
И дай мне с пламенной мольбой
Всегда лишь слезы покаянья!
Дай мне младенцев простоту,
Дай Магдалины жар священный,
Дай Иоанна чистоту!
Дай мне донесть венец мой тленный
И знамя светлого креста
К престолу Господа — Христа!
МЫ ХОДИМ СРЕДЬ УЖАСНОЙ ВЫСОТЫ
Мы ходим средь ужасной высоты,
Залито небо красной кровью.
И – всюду пропасти… И всюду есть мосты,
Соединяющие все любовью.
Мы не увидим дома своего,
Не отдохнем ни на мгновенье.
Мы призваны пройти среди всего,
Соединив любовью мир творенья.
Среди людей, средь глада и меча,
Должны пройти мы жизнью верной,
Не опустив усталого плеча,
Неся свой крест любви безмерной…
И только после, в наш последний час,
Когда сойдет благоволенье,
Мы вдруг увидим, что… любили нас.
И вдруг услышим ангельское пенье.
НИЧЕГО Я БОЛЬШЕ НЕ ХОЧУ
Ничего я больше не хочу, –
Только дай мне, Господи, свечу,
Этот малый, тихий огонек,
Чтоб его до смерти я берег.
А когда, средь раннего утра,
Мне в Твой Дом идти придет пора,
В тишине Своей, не пред людьми,
Сам из рук моих свечу возьми.
БАЛЛАДА О КРОХАХ
“И псы едят крохи, которые падают со стола”. (Мф. 15:27).
Крошку белую со стола
Мне сама любовь принесла.
Я хожу под столом вокруг,
Нет ни слов у меня, ни рук.
За столом сидят господа,
Перед ними большая еда.
А я под столом все хожу,
Крошку малую нахожу.
Есть у пса своя благодать
Крошки малые собирать!
Я лишь пес, но я пес с душой,
Мне не нужно крошки большой,
Мне не нужно больших наград,
Жизнь идет светлей, веселей,
Каждой крошке своей я рад.
И над всею жизнью моей
Крошки с неба летят, летят.
КТО ИСТИННО В БОГА ВЕРИТ
Кто истинно в Бога верит,
Сердце того в раю.
Он жизнь Христовой мерит
Бедную жизнь свою.
Терпка дорога земная,
И нет иного пути,
Как только к двери рая
Сердце свое нести.
МОЛИТВА О МОЛИТВЕ
Молитву, Боже, подай всем людям.
Мы так немудры, а – всех мы судим.
В нас нет молитвы и нет виденья,
Нет удивленья и нет прощенья.
Нас неба мудрость найти не может,
И наша скудость нас мучит, Боже.
Дай из пустыни нам выйти ныне,
Мы алчем, жаждем в своей пустыне.
Мы дышим кровью и рабским потом,
А смерть за каждым, за поворотом.
Любовь и веру подай всем людям,
В нас нету меры, но мы не будем
Ни жизни сором, ни злом столетий —
Прости нас, Боже, Твои мы дети!
У ПОРОГА
У порога рая
мы лежим умирая
Горюем, сердимся,
Что с раем не встретимся,
Что жизнь у нас другая
И нету рая.
А рай совсем у порога,
Только ступить немного.
НЕРАССЛЫШАННАЯ ВЕСНА
Опять пришел я в этот уголок,
Где мир широк и низок потолок.
Вокруг цветут немецкие мимозы,
И ветер над землей теряет слезы
Неслышных и невидных облаков.
Мне близок всякий образ тишины.
И хочется дотронуться рукою
До неба, где вопросы решены.
Ему не надо говорить с тобою,
Слова твои уже ему ясны.
Весну всегда мы любим долго ждать,
Открыто нам терпения значенье,
Мы верим неизбежности цветенья,
Мы любим долгих сроков благодать
И ожидания, и замедленья
Нам жалко нерасслышанной весны –
Нерусская, она бывает краткой,
Придет нежданно и уйдет украдкой,
Но ею мы теперь побеждены
И арестованы ее порядком.
Мелькнет она среди цветущих трав,
Останутся одни желтофиоли,
И нет уже привычной этой боли,
И солнце на большом своем престоле
Уже молчит, всю истину сказав.
Так мы весну теряем каждый раз.
Едва придя, она уже уходит,
И мы не знаем, где она сейчас,
В каких краях она, в каком народе.
Она, быть может, не забудет нас.
БАЛЛАДА О ЛЮБВИ НИЩЕГО
Кровь течет из ран открытых
Человеческого братства
Лазарь, нищий знаменитый,
Лег у самых врат богатства
Псы его лизали раны,
Словно знали милосердье,
И тянулась непрестанно
Жизнь его навстречу смерти.
А в дворце своем непрочном
Жил Богач с родней послушной
И, хвалясь богатством скушным,
Веселился еженощно.
К нищете земной, бездомной
Небожители слетели,
И пошел в небесном теле
Нищий Лазарь в мир огромный.
На колени к Аврааму,
Словно белый сноп колосьев,
Душу ангелы приносят
От земных страданий прямо.
Эти ангелы не знают
Богачей, забывших милость.
В бездну ада провалилась
Богача душа земная.
К нам приходит смерть мгновенно,
Неожиданно-сурова,
И налить не может снова
Человек свой кубок пенный.
Окружен огнем и тьмою,
Поднял взор Богач незваный:
«Сжалься, отче, надо мною !»
Закричал он Аврааму.
И услышал он правдивый
Авраама голос твердый:
«Вспомни, чадо, жил ты гордо,
Рассуждал о жизни криво,
А теперь другие люди,
Сам понять ты это должен,
По Закону Правосудья
Получают радость тоже».
Но любовь не с краю хата, –
Всех жалеет кроткий Лазарь.
Как несчастна жизнь богатых,
Лазарь в небе понял сразу.
Просит Лазарь Авраама:
«Отпусти меня к собрату,
Вновь мои открылись раны
От страдания богатых.
Мне богатых жалко, отче !
Все мы грешники Адама…»
Плачут Лазаревы очи,
Плачут очи Авраама.
Ад пронизан слезным взглядом,
Плачут грешники большие,
С адом плачет вся Россия,
Примостившаяся рядом.
Мириады слез жемчужных
С неба льются в пламень ада.
Только это людям нужно,
Только жалость людям надо.
Говорить земле о рае –
Это очень много значит.
Все творенье воскресает,
Оттого, что Лазарь плачет.
БЕЛОЕ ИНОЧЕСТВО
Всю душу предать Господу,
В молчании пламенея строгом.
И, идя по полю или по городу,
Молиться – говорить с Богом.
Любить равно святого и грешного,
Смотреть на людей взором открытым.
Не иметь плача неутешного,
Не иметь трапезы сытой.
О грядущем никогда не ведать.
Смеяться тихо и не много.
Поминать молитвою соседа
За трапезой, в храме, на дорогах.
Ничего не считать неважным,
Всякое сердце стеречь от гнева.
И, бросая слово своего сева,
Затаить дыхание над каждым.
Перед Господом молитвы и пенье
Да будут речью совсем простою.
Лучше с любовию малое моленье,
Чем великое с тяготою.
Труд земной возможен без раздела.
Пусть тогда в нем одном вниманье.
Послушание и земному делу —
Перед Господом послушанье.
Лишь бы сердце о земном не пело,
Но несло бы Богу все мгновенья.
И вокруг него все было бело
От цветов благодаренья.